ЧитаютКомментируютВся лента
Это читают
Это комментируют

Социальная среда как гарант благополучия

    08 августа 2020 суббота
    Аватар пользователя antuan.net roi

    Даже если у человека нет мотивации, ему по-прежнему необходимо чувствовать поддержку и признание со стороны окружающих. Не найдя стимулов для вовлечения людей в работу, российские предприниматели поняли, что прежде всего надо выстроить правильное окружение.

    «Россия опасна мизерностью своих потребностей», – сказал в позапрошлом веке Отто Бисмарк. Опасна она не только для врагов, но и для самой себя. Западные системы мотивации эффективного труда кое-как приживаются в крупных городах, но терпят полное фиаско за их пределами. Да и Советский Союз погиб в первую очередь из-за того, что социалистическая концепция «морального и материального поощрения ударного труда» не работала.

    В российской провинции большинство составляют люди, которых работать не заставят ни деньги, ни власть, ни слава, потому что они им не нужны. А что нужно? Ответ на этот вопрос корреспондент «Эксперта» получил в беседе с Валерием Кустовым – генеральным директором компании ЭФКО.

    Неопределенно-мечтательная мотивация
    – Для развития нашего масложирового производства нужны были собственные сельскохозяйственные ресурсы, – рассказывает Валерий Кустов. – Наши заводы, расположенные в Белгородской области, окружали разоренные хозяйства. С них мы и решили начать.

    Однако проблемы на сельской территории заставили обратить на себя внимание: мы получили сожженные комбайны, металлические штыри на полях… Вот тогда мы поняли, что ситуацию надо прояснить, и пригласили группу московских социологов для проведения социологического исследования.

    Когда я увидел результаты, мое состояние было близко к истерике. Оказалось, что материальных потребностей у этих людей нет, эмоциональных – тоже. То есть мотивировать их нечем.

    Каждый второй сказал, что ему не нужен туалет в доме. 28% не видят необходимости в душе, 35% – в легковом автомобиле. 60% ответили, что не стали бы расширять свое личное подсобное хозяйство, даже если бы представилась такая возможность. Такое же количество, 60 процентов, открыто признались, что не считают воровство зазорным. А сколько еще просто постеснялись об этом сказать! При этом значительное число «неворующих» отметили, что им просто нечего красть.

    Оказалось, что нет и лидеров, с которыми мы могли бы начать работу: 5% в принципе готовы к предпринимательской деятельности, но прогнозируют очень негативную реакцию окружающих на свои действия и не решаются. На них опереться мы не могли: пять процентов против девяноста пяти – это война, в которой проигравший понятно кто.

    Мы были убиты. Ни одной модели, ни стандартного, ни нестандартного решения на тот момент мы не видели.

    – Что вы им предложили?

    – Беспроцентные ссуды, акции, власть, доход, возможность самореализации.

    – И они отказались?

    – В общем, да.

    – Что еще показало исследование?

    – Много всего. Оказалось, что в среднем каждая девятая-десятая опрошенная семья живет на уровне нищеты (из нескольких стандартных вариантов ими выбран ответ: «Живем очень бедно, не всегда даже едим досыта»), 59% просто бедны («Слава Богу, кое-как сводим концы с концами, скромно питаемся, одеты в прочное, но старое, новую одежду и что-нибудь в дом не приобретаем – нет средств»). То есть уровень жизни 70% опрошенных сельских семей оказался неудовлетворительным.

    При этом преобладающая в среде мотивация – неопределенно-мечтательная. На вопрос, стремятся ли они к достижению более высокого уровня жизни, осуществляют ли для этого необходимые усилия, каждый второй выбрал ответ: «Мечтаем, надеемся, что как-нибудь положение улучшится». Смирение с нынешним положением и покорность высказала треть опрошенных. И только каждый пятый имеет в каком-то виде достиженческую мотивацию, стремление за счет дополнительных серьезных усилий улучшить свою жизнь.

    Итак, вырисовалась катастрофическая мотивационная ситуация: пассивность, мечтательность, минимизация потребностей и, соответственно, усилий, просто лень.

    – Кто больше мотивирован: «зажиточные» или бедные?

    – Конечно, «зажиточные» больше. Уклонение от активности развито тем сильнее, чем беднее живет человек. И это, собственно, объясняет, почему он недоедает. А при такой мотивационной структуре можно ждать, с одной стороны, углубления и расширения нищеты, а с другой – рывка к более высоким стандартам жизни со стороны незначительной части сельских жителей. То есть произойдет резкая поляризация, что может привести к социальному взрыву на селе.

    Вообще, крестьяне склонны снимать с себя ответственность за свою жизнь. Абсолютное большинство считает, что их личное благосостояние зависит от того, как развивается общество в целом. К противоположному мнению («при всех перипетиях нашей жизни в конечном итоге все зависит от самого человека») склонились 22% – в три раза меньше. 50% согласились, что они «такие, какими их сделала жизнь». И только треть ссылается на собственный выбор.

    – А ворует кто больше: бедные или не очень?

    – Самое интересное, что крадут все одинаково. Воровство признается социальной нормой, оно легитимизировано.

    Эмпатия – ключевое слово
    – Отчаявшись найти решение, мы позвали в Белгородскую область группу психологов во главе с профессором Николаем Конюховым. Они провели огромный объем работы – каждый из исследованных ими крестьян прошел тест «Семантический дифференциал» (360 оценок, сравнений), MMPI (Миннесотский многофазный личностный опросник – 556 вопросов) и несколько других. В общей сложности каждый крестьянин ответил на полторы тысячи вопросов.

    – И каков результат этой грандиозной работы?

    – Очень простой. Мы нашли точку опоры, или, точнее, почву, на которой можно построить всю систему мотивации.

    Оказалось, что единственно значимыми вещами для крестьян являются мнение окружающих людей и искренность. Общественное мнение значимо настолько, что крестьяне не хотят об этом говорить с исследователями. Например, когда им задавали вопрос: «Вам мнение вашего соседа Васи важно?», – ответ был: «Да вы что, да я его, да пошел он!» А когда спросили не его вербальное сознание, а его душу (через тесты), оказалось, что ради мнения этого соседа он готов на луну запрыгнуть.

    И искренность, открытость. У них уровень эмпатии по сравнению с представителями других культур выше на несколько порядков.

    Психологи условно разделили всех жителей России на две культуры: рационально-достиженческую, представители которой живут чаще всего в городах, и эмпатичную – жителей периферии. Они отличаются друг от друга как небо и земля.

    Например, у селянина, в отличие от горожанина, минимальна эффективность аудиального канала. То есть мою речь они слышат, но не воспринимают. Я могу их через звукоусилитель хоть в светлое социалистическое будущее звать, хоть в капиталистическое, им это все равно. У них взамен развито визуальное и кинестетическое восприятие.

    – То есть они верят только в то, что видят или пощупают? Почему?

    – Эти каналы защищают их от иллюзий. За плечами этих людей очень трудная жизнь, и они знают, что самое опасное – это привнесенные системы ценностей и идей, которые нельзя пощупать и проверить. Их жизненный опыт говорит одно: если кто тебе и поможет в трудную минуту, так это сосед, и всё. И больше никто.

    – Тот самый сосед Вася? И поэтому для них так важно мнение соседей, односельчан?

    – Да. В ходе опроса моделировались ситуации, когда селянам надо было принять решение самостоятельно. Они тотчас от него отказывались, если оно не совпадало с мнением большинства. Для них значим человек, с которым они постоянно взаимодействуют. Их история привела к тому, чтобы не книжки читать по психологии, а изучать человека через собственное эмоционально-чувственное восприятие.

    – То есть они сами хорошие психологи?

    – Очень. Когда наши психологи проводили интервью, им очень важно было соблюдать роли ведущего и ведомого. Опытные специалисты пытались создать эмоциональный контакт и почувствовать то же самое, что и собеседник, – в этом состоит их профессионализм. Так вот, многие из этих психологов говорили, что уже на третьей минуте разговора они были не ведущими, а ведомыми. Им отвечали не то, что думает крестьянин, а то, что опрашивающий хочет услышать. Как бы они ни пытались построить свою защиту, эти, казалось бы, необразованные люди в фуфайках просчитывали их быстрее.

    Уровень подстройки у них выше, чем у дипломированных психологов. Это и понятно. Когда внутреннее восприятие человека является основанием для выживания, безусловно, этот канал развивается.
    Поэтому эти люди очень быстро эмоционально устают. Тогда у них наступает ощущение пустоты, которого они очень боятся, а с ним и эмоциональное перенапряжение. А это уже мордобой, водка и всё остальное.

    Поэтому они очень берегут свою эмоциональную целостность, они аккуратны в коммуникациях. Для крестьян важнее всего их микрогруппа, очень узкий круг людей, где они могут быть полностью открыты. Ведь они не просто открывают душу и чувствуют. Им нужно понять: кто ты по отношению к нему, чего от тебя ждать.

    Вопрос прогнозируемости для сельского жителя – не желание и не научный интерес, а объективная потребность, обеспечивающая существование его самого, детей, рода. Крестьяне знают, что человек, который рядом, – единственное, на что можно опереться в трудную минуту, ничего другого нет. И поэтому при коммуникации у него тратится огромное количество эмоциональной энергии. А вне пределов микрогруппы селянин в контактах аккуратен.

    Всё решает мнение среды
    – Для крестьян важнее всего общественное мнение, а оно легитимизировало кражу. Наверное, вам очень трудно бороться с воровством?

    – В том-то и дело. Воруют они колхозное имущество, а ведь в деревнях двери до сих пор не закрывают. У своего соседа по микросреде красть они не будут потому, что сосед – это, как мы уже говорили, единственное, на что можно опереться в трудную минуту. И сосед это знает. Если станет известно, что Вася украл у соседа, Вася станет изгоем. А хуже этого для него нет, потому что система межличностной зависимости для него по эмоциональной значимости находится на уровне жизни и смерти.

    Мы попытались создать такую форму социально-экономических отношений, при которой человек был бы включен в коллектив. Я, крестьянин, должен получать деньги, которые обеспечивают нормальное существование. И в то же время от результатов моего труда должны зависеть все окружающие, другие члены микросреды. Гарантом моей эффективной деятельности является не полученный материальный эквивалент, а реакция внешней среды.

    Как только я начинаю плохо работать, от этого становится хуже всем. А это уже фактор, на несколько порядков лучше обеспечивающий мою эффективность, чем деньги. Для соседа Васи важны не деньги, а то, что я не делаю так, чтобы ему было хорошо. И я знаю, что если я не делаю ему хорошо, он возьмет шило и поправит меня в нужную сторону. Это система индивидуализма и взаимозависимости, сдержек и противовесов.

    – Неужели теперь всё держится на взаимном контроле крестьян?

    – Практически да. А по-другому все равно не получится. Были у нас такие случаи. Тракторист поехал на тракторе домой в соседнюю деревню обедать, истратил лишнее время, горючее. Раньше мы пытались таких наказывать – лишали премии, не давали им работать на хорошем оборудовании. Но крестьяне – это целое. Попытка совершить в отношении одного негативную санкцию приводит к свертыванию среды. Они видят негативное вмешательство в свою среду и воспринимают нас как врага. Они сплачиваются и воюют с нами, а про то, чтобы со своими разобраться, в пылу забывают.

    Существующая теперь система почти исключает наше вмешательство. Она держится на двух вещах: правилах и информации. Мы предложили правила, механизм формирования санкций, их принятие, и отошли. Не мы обеспечиваем их выполнение, а информация.

    – Как?

    – Издается, например, внутренняя газета. В ней мы теперь напишем, что тракторист, его фамилия, имя, отчество, из такого-то колхоза поехал на тракторе домой обедать, израсходовал горючее на такую сумму. Доходность уменьшилась, значит, все получат меньше. Это достаточно для того, чтобы крестьяне бросились выяснять, а Вася в дальнейшем ответственно поступал.

    – Как официально оформлены отношения ЭФКО с крестьянами?

    – ЭФКО создала на базе колхозов новый тип коллективно-акционерной организации сельскохозяйственного производства. Мы стали совладельцем бывших колхозов, выделили необходимые для подъема разоренных хозяйств инвестиции и привнесли свой опыт организации. В этом варианте сочетаются два важнейших элемента: с одной стороны, привносится опыт эффективного рыночного конкурентоспособного ведения дел, а с другой – сохраняется общественный характер организации производства сельскохозяйственной продукции.

    Еще социологи нам сказали, что нужно обратить особое внимание на коллективизм. В стране, где он формировался столетиями, а индивидуализм рассматривался как одно из самых непростительных качеств человека, не может быстро выработаться устойчиво позитивной индивидуальной мотивации. В российской культуре еще не сложился и еще не известно, сложится ли, приоритет личной инициативы и активности.

    – И эта форма сотрудничества оправдывает себя?

    – Многие элементы этой конструкции работают, и работают прекрасно. Можно съездить в какое-нибудь хозяйство и посмотреть: не герои труда, не передовики, не выпускники Высшей школы экономики, а обыкновенные скотники, доярки, механизаторы в пределах своей фермы знают объем реализации продукции, структуру затрат, алгоритм формирования личной доходности.

    Кое-что пока не совсем нам понятно. Но главное – крестьянин должен осознать себя не хозяином, нет, а частью этой жизни. Частью, которая взяла на себя ответственность. Наша задача – сформировать в психике каждого жителя чувство принадлежности к территории. Это у нас получается. Поэтому уровень хаоса на наших территориях уменьшается с достаточно большой динамикой.

    Expert.ru, 2002 год (полный текст)
    http://www.human-crisis.com/2013/04/blog-post_4644.html#more

    Рейтинг: